Марк Белорусец: “Я поселился в немецком языке”

Опубліковано: 16.01.2020,  Переглядів: 1311

Марк Белорусец — украинский переводчик немецкой и австрийской литературы на русский язык. Переводил таких авторов как Пауль Целан, Георг Тракль, Гюнтер Айх, Роберт Музиль, Герта Мюллер, Манес Шпербер, Готфрид Бенн, Герта Крефтнер, Керстин Хензель, Ян Вагнер и др. Лауреат премии Австрийской республики для переводчиков (1998), премии за переводы Министерства образования, искусства и культуры Австрийской республики (2010), Премии имени Андрея Белого (2008) за работу над книгой “Пауль Целан. Стихотворения. Проза. Письма” (совместно с Татьяной Баскаковой). Член инициативной группы фестиваля Meridian Czernowitz. Человек, любая беседа с которым становится разговором о языке, поэзии, переводе и времени. И в этом интервью нет и не может быть точки, только многоточие…

“Я любил поэзию с самого детства”

– Поэтов, как правило, переводят другие поэты. Или филологи. В вашем случае все радикально не так: стихов вы не пишете, учились в техническом вузе, 30 лет работали инженером-строителем. Как переводы появились в вашей жизни?

– Я писал стихи в детстве, классе в восьмом. Но стихи эти были плохими. Я же всегда хотел быть причастным к литературе, поэтому еще в школе сделал пару переводов Гейне. Просто так, для себя. Потом я попал в Пензенский инженерно-строительный институт, потому что там была военная кафедра. Еще больше, чем в строительный вуз, я не хотел в армию. Но в год моего поступления кафедру упразднили. Так что армии после диплома избежать не удалось.

Еще до армии, вернувшись в Киев, я стал посещать немецкое отделение трехгодичных курсов иностранных языков. Они приравнивались к высшему образованию, и выпускникам вузов давали право преподавать. В конце третьего курса я занялся переводом, году, кажется, в 1968-м. Мне прислали книжку издательства “Прогресс” на немецком, в которой был рассказ Гюнтера Грасса “Зеленая лужайка”. Как вы понимаете, Грасса по-русски в СССР тогда очень мало печатали, тем более такой сюрреалистический и поэтичный текст.

– Т.е. поэзия была важна?

– Да, я любил поэзию с самого детства.

– Как это с вами случилось?

– Я ребенок “оттепели”. В 1956 году мне было 13 лет, а это, возможно, самый важный возраст. Школьникам, конечно, о докладе Хрущева на ХХ съезде не сообщали, но менялся воздух, его состав, менялось время. И поэзия выражала это наиболее точно.

Марк Белорусец в студенческие годы. Фото из личного архива переводчика

Книги доставать было трудно, стихи – тем более. Но у моего близкого друга мама работала в “Книготорге”, поэтому мы читали Евтушенко, Вознесенского и всех остальных. Мы с ним даже какое-то время ходили в литстудию “Молоді голоси”. Туда много кто ходил: Юнна Мориц, например. Это сейчас она стала такой, как бы сказать, странной, а в то время первая книга 18-летней девочки “Разговор о счастье” производила впечатление.

– А кто был любимым поэтом в детстве?

– Есенин. Я буквально бредил им, знал на память. Вот хотя бы “Исповедь хулигана”: “Я нарочно иду нечесаным, / С головой, как керосиновая лампа, на плечах”. Именно потому, что я никаким хулиганом не был, мне нравился Есенин. И ходить нечесаным мне никто бы не дал, потому что я был записан в приличные еврейские мальчики, не говоря уже о том, что длинные волосы школьникам носить не дозволялось.

– Возвращаемся к переводам. Что было дальше, после Грасса?

– Дальше в моей жизни чудесным образом появился Пауль Целан. Мы с Игорем Померанцевым шли по Киеву и познакомились на улице с девушкой из Германии, любимым поэтом которой оказался Целан. Я тогда ничего о нем не знал, даже имени не слышал. Она пообещала прислать мне томик его стихов, и книжка дошла.

Позже она прислала сборник Георга Тракля. В его текстах значительную роль играла цветовая гамма. Меня притягивали стихи Тракля, они мне казались записанными верлибром снами. Я стал делать подстрочные переводы, чтобы продемонстрировать “наглядно” друзьям, какой он поэт. Как-то показал их знакомым художникам, Ирине Вышеславской, еще кому-то. Они сказали: “Какие цвета! Потрясающе! Давай еще!” Я и продолжал с подстрочниками, старался, чтобы они как можно точнее представляли оригинал. Так, примерно, это начиналось.

А потом случился знаменательный разговор с поэтом Валерием Иллей. Я взялся за подстрочники Целана. Валерий при мне перевел мой подстрочник короткого стихотворения Целана на украинский, сказав: “Ось як буде цей вірш українською!” Стоящий рядом Моисей Фишбейн спросил: “Стало быть, вы считаете, что у вас перевод, а у Марка подстрочник?” Илля ответил: “Он считает, что у него подстрочник! А я знаю, что у меня перевод”. Понимаете, да?

“Никто не видел, но я взлетел”

– А первая публикация, какая у нее история? В то время ведь опубликоваться было довольно трудно.

– По-разному было. Для меня, человека ниоткуда (подумаешь, какой-то инженер), – было не трудно, а невозможно. Тем более в Киеве — городе в каком-то смысле консервативном и кастовом.

В 1970-х годах я познакомился с Моисеем Фишбейном, очень талантливым поэтом, которого поддерживал Мыкола Бажан. Моисей был родом из Черновцов и знал о Целане задолго до меня. И вот мы задумали сделать подборку стихов Целана для журнала “Всесвіт”. Перевели вдвоем несколько стихотворений. Я больше в сторону подстрочника, Моисей – в сторону художественного перевода. Он замечательно знал украинский, а я и немецкий тогда – не замечательно. Но нужен был “паровоз”. Был такой термин. Вот напишет поэт стихи о любви, а ему говорят, что этого недостаточно для публикации в советском журнале. Надо что-нибудь о родине, о партии. Такие тексты и назывались “паровозом”, потому что “вывозили” все остальные стихотворения, всю подборку. Тогда Бажан перевел “Фугу смерти” Целана. Очень хороший перевод. Т.е. в нашей ситуации “паровозом” было имя Бажана, его звания: поэт-академик, член ЦК КПУ, директор “Украинской энциклопедии”.

– Т.е. первой вашей публикацией были переводы на украинский?

– Да, именно так. Вместе с Моисеем Фишбейном, с переводами Бажана и Леонида Череватенко. Васыль Стус с Череватенко переводили Целана еще в самом начале 1970-х.

– Что вы чувствовали, когда вышел “Всесвіт” с Целаном?

– Для меня это было огромное событие. Я скупил кучу журналов, дарил и надписывал их знакомым. А один из них послал в лагерь Васылю Стусу. Но до Стуса эти переводы не дошли, журнал мне вернули с надписью на бандерольном пакете “не позволено к вручению” или что-то в этом роде. Я со злости эту обертку порвал. Теперь жалею. Стоило сохранить для истории.

– А дальше?

– Я довольно часто ездил в Москву, там жили мои близкие друзья. В одну из таких поездок Вера Кондратович (она тогда работала в “Детгизе”) буквально заставила меня позвонить Соломону Апту. Соломон Константинович был для меня чуть ли не богом перевода. “Иосифа и его братьев” Томаса Манна в его переводе я перечитывал раз пять. Он назначил мне день, и мы встретились. Я показал ему переводы Целана и Тракля. И о Целане он сказал: “Это вам, кажется, удалось”. Никто не видел, но я взлетел.

После выхода подборки Целана в “Иностранной литературе” в 1974 году печатать его снова в Москве не рвались. Апт переводил античных авторов, Манна, Канетти, Гессе, а переводом поэзии не занимался. Мне он как-то сказал: “Марк, поэзия – дело неверное, занимайтесь-ка лучше прозой”. Не знаю, был ли он прав. Мне нравится переводить стихи. Счастье, когда получается.

Чуть позже, благодаря все тому же Апту, я познакомился с Вальдемаром Вебером, который готовил издание австрийской поэзии XIX-XX вв. “Золотое сечение”. И он взял в эту антологию три или четыре моих перевода Целана. Книга сразу стала бестселлером, потому что ничего подобного на русском языке до этого не выходило.

– Т.е. это была первая серьезная публикация?

– Да. А потом началась “перестройка”. Стали появляться новые журналы, и издатели уже сами как-то меня находили, однако до издания дело не всегда доходило.

– Да, если смотреть на вашу библиографию, в ней не так много книг.

– Дело в том, что я очень поздно начал. Первая публикация – в 35 лет. Следующая – спустя 10 лет. К тому же, все это время я работал на стройке (до 55). Каждый день уходил на работу, подъем в семь утра, целый день носился по объектам, а вечером садился переводить, где-то с восьми вечера до часу ночи. И ведь это далеко не каждый день, потому что есть же еще какая-то жизнь.

Книги, переведённые Марком Белорусцем

С другой стороны, я очень медленный переводчик. Часто возвращаюсь к сделанному, редактирую, откладываю, опять вношу правки. К тому же, я никогда не переводил на заказ. А то, что нравится мне, не всегда совпадает с интересами и вкусом издателей.

“Главным своим учителем я считаю Мыколу Лукаша”

– С историей ваших “странствий” мы разобрались. Давайте поговорим чуть больше о переводе. Кто были ваши учителя?

– Моя преподавательница немецкого языка на курсах Роза Соломоновна Клопер. Она правила мой первый перевод из Грасса.

Потом Юлиана Яковлевна Яхнина, была такая выдающаяся московская переводчица. Один из текстов, переведенных мной на первых порах, она прочла с карандашом в руке от начала до конца. Варианты она не подсказывала, но подчеркиваний красным на каждой странице было довольно много. И я тщательно разбирал каждую правку.

Но главным своим учителем я считаю Мыколу Алексеевича Лукаша. Мы с ним познакомились, когда его уже выгнали из Союза писателей и Литфонда, разорвали договоры на переводы, лишили средств к существованию. Причина была в том, что он написал письмо властям, чтобы его посадили вместо арестованного Ивана Дзюбы. Дескать, тот – человек больной, а он, Лукаш, – здоровый и разделяет точку зрения Дзюбы на ситуацию в украинской культуре. Заработков у Лукаша после письма не стало. Он пытался устроиться корректором, но какой-то партийный чин предварительно потребовал от него покаянного письма в “Литературной Украине”. Лукаш ответил, что он не русский князь, приехавший в Золотую орду, и не станет прыгать через костер и пить кумыс, чтобы получить ярлык на княжение.

В общем, я стал ходить к Лукашу с переводами. Мы обсуждали на украинском мои русские переводы стихов Целана. Он хвалил редко, но и не ругал. Говорил, например, что над этой строкой стоит еще подумать. И мы вместе лазили по его бесчисленным словарям. Он, помню, посоветовал мне не хвататься за первое подходящее по контексту значение слова, а смотреть все поле значений, вдруг попадется какое-нибудь более соответствующее или ассоциативно что-нибудь придет в голову. При этом он никогда не поучал. “Зазвичай я роблю це…” – так это у него выглядело.

– В переводе поэзии и прозы есть принципиальная разница?

– Смотря какая проза. Если как у Герты Мюллер, то принципиальной разницы между переводом прозы и поэзии нет. В прозе поэта, как и в самой поэзии, важен ритм. Воспроизвести его в другом языке нельзя, но о нем надо подумать, найти подобие. Но дело даже не в этом. Поэт мыслит словами, для него минимальной единицей речи является слог. Прозаик же мыслит периодами. Это может быть предложение, абзац, синтагма. Стало быть, и переводчик в первом случае ищет соответствие слову, а во втором – периоду.

“В прозе поэта, как и в самой поэзии, важен ритм”. Фото из личного архива Марка

– Вы переводили не только с немецкого, но и с украинского. Например, стихи Олега Лышеги. Расскажите об этом опыте.

– Мне очень хотелось, чтобы стихи Олега появились на русском, и я перевел с десяток его текстов. Это было непросто. Близость украинского и русского языков мнимая. Внутренняя структура речи другая, интонации отличаются. С другой стороны, ты все время находишься в ситуации, когда думаешь: а не калька ли у тебя выходит?

Я Олегу несколько переводов показывал. Его “Ворон” был особенно для меня значим, поэтому я как-то спросил его с опаской: “Що ти відчуваєш, коли слухаєш цей переклад? Яке твоє перше враження?” Олег молчал. Тогда я подсказал: “Відразу?” Он ответил: “Так”. Олег очень хорошо понимал русский, а читать перевод своего стихотворения на языке, который понимаешь, – это все равно, что смотреть на то, как твоего ребенка обрядили в чужую одежду, натянули на голову парик, наложили на лицо грим. Но перевод ему понравился, он мне потом написал.

Я стараюсь прижиматься к оригиналу”, максимально устранять себя”

– У вас есть свод правил, которыми вы пользуетесь при переводе? Какие-то освоенные тропинки?

– Надеюсь, что нет. К каждому поэту ты должен подходить как к своему первому поэту. Иначе ничего не получится. Ты должен искать не проторенные дорожки, а наоборот, углубляться в чащу нового текста и высматривать маленькие тропки, где сможет протиснуться хотя бы одно слово, отысканное переводчиком. А потом сделать вид, что оно всегда тут стояло.

Но есть некоторый опыт. Например, когда читаешь стихотворение, лучше сразу зафиксировать первое, что пришло тебе в голову по-русски. Не пытаться сделать перевод целиком, а попробовать зафиксировать первое впечатление от текста. Оно не обязательно будет правильным, но хотя бы свежим. Поэт ведь тоже всегда работает с ощущением “здесь и сейчас”, даже если это касается времен Ивана IV.

– Что для вас перевод?

– Порой это мучительное наслаждение.

– А как бы вы сформулировали задачу переводчика?

– Показать читателю, как поэт работает с языком. Все пишут о любви, страданиях и т.п., но именно работа с языком не в последнюю очередь является сущностью поэта. Вот к этой работе и нужно попытаться приблизиться. Сама эта попытка становится переводом. В идеале.

– Переводчик имеет дело не только с языком, но и с запечатленным в нем временем. Вам важно знать обстоятельства эпохи, в которой жил автор, подробности его биографии?

– Зависит от автора. Для перевода Тракля, например, очень важно видеть его фотографии, его лицо о многом говорит. Пауля Целана, не зная его биографии, просто невозможно перевести.

– Как вы искали ее в советское время?

– История с Целаном началась, как я уже сказал, чудесным образом, и разворачивалась в том же ключе. Информация о нем буквально сыпалась на меня. Я никого ни о чем не просил – и вдруг мне привозят книгу “Юность Целана”. Или вот я еду в Черновцы по своей основной работе, и меня знакомят с женщиной, которая училась с ним в одной группе в университете. И она рассказывает, что Целан был приветливым, но неожиданно вспыльчивым, резко уходил в себя, еще что-то. Реалиями детства и юности проникнуты даже некоторые поздние стихи поэта. Они зачастую едва заметны, но они есть. Это тоненькие ниточки, крошки, которые кидал на дороги, на тропы в европейском лесу мальчик из Черновцов, по ним можно прийти к его дому, пусть его звали и не Ханс.

“К каждому поэту ты должен подходить как к своему первому поэту”. Фото из личного архива Марка

– А если вы сталкиваетесь с непереводимостью?

– Если стихотворение непереводимо лично для меня, это не означает, что его в принципе нельзя перевести. Я не профессор перевода и не ставлю диагнозы. Но если в стихотворении есть очень важный для его понимания образ, троп или мотив, который плохо поддается переводу, я буду искать возможность передать это по-русски. Думать, откладывать, забывать, опять думать. А если не получается, отложу надолго. Возможно, навсегда.

– Какой стратегией вы руководствуетесь при переводе?

– Мне важно, чтобы читатель не забывал, что перед ним иностранный текст, что он читает перевод, а не оригинал. Я стараюсь “прижиматься к оригиналу”, как выразился однажды Геннадий Айги. Максимально устранять себя.

– А вы выбираете авторов или они вас?

– Автор должен говорить что-то лично мне. Например, с Гертой Мюллер было так. Я впервые увидел ее, когда она читала свои рассказы во Франкфурте-на-Одере. И услышанное сразу мне понравилось, хотя на тот момент я о ней понятия не имел. Я спросил, переводят ли ее на русский. И она ответила, что пока нет. Сказал, что хотел бы попробовать, и она написала на книжке адрес на тот случай, если будут вопросы. Кто кого выбрал: я ее или она меня?

“Язык нельзя выучить, его можно только вспомнить”

– Вы формировались в то время, когда слова приходилось “добывать”: искать тексты, переписывать от руки, перепечатывать, прятать… Слова были значимы. Сегодня ситуация такова, что слова как будто никому не нужны. Что с ними случилось?

– Я думаю, дело не в словах, а в том, что изменилось место литературы в жизни человека. В СССР книги компенсировали отсутствие свободы выбора. У людей не было поездок за границу, такого разнообразия развлечений, как сейчас. И когда появилась возможность пережить все это не в литературе, многие, вероятно, предпочли реальность.

Тем не менее, одни люди продолжают писать стихи, другие – их переводить. Слова нуждаются в регенерации. Во всяком случае, регенерировать язык – одна из главных задач поэзии. У Давида Самойлова есть такие строки: “Люблю обычные слова, / Как неизведанные страны. / Они понятны лишь сперва, / Потом значенья их туманны. / Их протирают, как стекло, / И в этом наше ремесло”. Спрос сегодня на эти “протертые слова” невелик, но это не значит, что “наше ремесло” никому не нужно.

– Вот уже 10 лет вы участвуете в фестивале Meridian Czernowitz. Где-то вы сказали, что читать каждый год стихи Целана в дворике, где он родился, – для вас вовсе не ритуал, а подлинное переживание. Расскажите об этом.

– Это не так просто объяснить. Ты попадаешь во двор, где совершенно ничего нет. Обычно утром, в первой половине дня. Т.е. ты оказываешься в месте рождения языка, хотя на это ровным счетом ничего не указывает. Я каждый раз продумываю то, что должен сказать, каждый раз ищу дорогу во двор Целана, потому что, говоря о нем, я помещаю его в это пространство, в эту точку сотворения слова. Ведь поэт творит язык. И для меня это всегда переживание.

Марк Белорусец на фестивале Meridian Czernowitz. Фото: (с) Meridian Czernowitz 

– И последний вопрос. Почему вы выбрали именно немецкий язык?

– С самого детства у меня было представление, весьма сомнительное, что язык нельзя выучить, его можно только вспомнить. И когда меня сунули в третьем классе в английскую группу, слова, которые я услышал, ничего мне не говорили. А я хотел, чтобы слова не были мне чужими, чтобы они были бабушкой, дедушкой, мамой. После мне казалось важным, чтобы слова имели корневую систему, чтобы язык был укоренен во мне. И немецкий был таким языком, поскольку он – родственник идиша, на котором говорили дома. Т.е. от немецкого языка веяло чем-то родным. Я почувствовал, что здесь можно жить, и поселился в немецком языке.

Текст: Ия Кива, специально для Украинского ПЕН